— Вероятно, — кивнул Пиньон. — Если бы я напечатал ваши истории, я написал бы, что ворвался к доктору и не дал ему оперировать, пока он мне не рассказал всю свою жизнь. Машину мистера Нэдуэя я остановил, когда он ехал к умирающей матери, и вырвал у него соображения о Труде и Капитале. К вам я ворвался, вас схватил в поезде, иначе редактор не поверит, что я — настоящий репортер. На самом же деле все это не нужно, надо просто говорить с людьми уважительно или, — едва улыбнувшись, прибавил он, — не мешать, когда они с тобой говорят.

— Как вы думаете, — медленно спросил высокий, — публика действительно это любит?

— Не знаю, — ответил журналист. — Скорее — нет. Это любит издатель.

— Простите меня, — продолжал собеседник, — а вы-то, вы сами? Неужели вам приятно, что от Мэна до Мексики вас считают каким-то грубым громилой, а не мягким, просвещенным, воспитанным джентльменом?

— Что ж, — вздохнул журналист, — всех нас иногда не понимают.

Все немного помолчали, а потом доктор Джадсон повернулся к своим друзьям.

— Господа, — сказал он, — предлагаю принять в наш клуб мистера Ли Пиньона.